User:Dmitrismirnov/Sandbox5

Ермаков Эдуард Юрьевич

LE BATEAU IVRE

 Comme je descendais des Fleuves impassibles,
 Je ne me sentis plus guidé par les haleurs:
 Des Peaux-rouges criards les avaient pris pour cibles,
 Les ayant cloués nus aux poteaux de couleurs.

Перевод Эдуарда Юрьевича Ермакова публикуется здесь с разрешение автора.

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

Когда я спускался по беззаботным рекам,
Я не чувствовал более себя ведомым бурлаками:
Краснокожие крикуны взяли их за мишени,
Приковав нагими у цветных столбов.

5 Я не заботился обо всех экипажах,
Перевозчиках фламандского зерна и английских хлопков.
Когда эти шумные покончили с моими бурлаками,
Реки позволили мне плыть вниз (по течению), куда пожелаю.

Среди сердитого плеска приливов,
10 Я, прошлой зимой более глухой, чем мозги детей,
Я побежал! И отвязавшиеся Полуострова
Не терпели беспорядка более победоносного.^[1]

Грозы благословили мое морское пробуждение.
Легче пробки, я танцевал на волнах,
15 Которые прозваны вечными носильщиками жертв,
Десять ночей, не жалея о глупых глазах фонарей!^[2]

Более нежная, чем для детей плоть верных яблок,
Обняла зелёная вода мою еловую скорлупку,
И от пятен синих вин и рвоты
20 Омыла меня, разбрасывая руль и якоря.

И, с тех пор, я купался в Поэме
Моря, заполненного звёздами, млечного,
Поглощая зелёную лазурь; где, бледно колыхаясь,
Восхищённый, иногда плывет задумчивый утопленник;

25 Где, внезапно окрашивая синеву, безумья
И медленные ритмы, в сиянии дня,
Крепче алкоголя, объёмнее наших лир,
Сбраживают горькую рыжину любви!

Я познал небеса, рвущиеся от молний, и смерчи,
30 И прибои, и течения; я познал вечер,
Рассвет, восторженный как племя голубей,
И иногда видел то, что человек мечтает узреть!^[3]

Я видел низкое солнце, захваченное мистическим трепетом,
Освещавшее длинные фиолетовые отвердевшие волны,
35 Подобные актерам древнейших драм,
Потоки, катящие вдаль свои лопасти!^[4]

Мне грезилась зелёная ночь со слепящими снегами,
Поцелуи, неспешно поднимающиеся к глазам моря,
Движение неслыханных соков,
40 Пробуждение, жёлтое и синее, фосфорических певцов!^[5]

«Я следовал, целые месяцы, истерическим
Свинствам — зыбь атаковала рифы,
Не ведая, что светящиеся стопы Марии
Способны взбить морды одышливым Океанам!^[6]

45 Я задевал, знайте, невероятные Флориды,
Смешивая цветы пантерьих глаз с кожами
Людей! Радуги, натянутые уздою,
Под горизонтами морей, у сине-зелёных стад!

Я видел, как бродят огромные болота — садки,
50 Где гниют в тростниках целые левиафаны!
Падение вод в сердце штилей
И дали у бездонных водопадов!

Ледники, златые солнца, перламутровые потоки и медные небеса!
Ужасные мели в глуби смутных заливов,
55 Где гигантские змеи, съедаемые клопами,
Лелеют скрученные деревья, пахнущие черными духами!

Хотел бы я показать детям этих дорад
Голубого потока, этих золотых рыб, этих поющих рыб.
— Пена цветов благословляла мои блуждания без якоря,
60 И несказанные ветра временами вздымали меня.

Иногда мученик, утомленный полюсами и областями —
Море, чьи рыдания делали приятной качку —
Поднимало ко мне цветы теней, с желтыми присосками,
И я отдыхал, как коленопреклоненная женщина...

65 Я был почти что остров, качая на бортах ссоры
И помёт злобных белоглазых птиц,
И я блуждал, а на хрупких путях моих
Утопленники опускались в сон спиной вперед!

Но я, корабль, затерянный в кудрях бухт,
70 Брошенный ураганом в эфир, что не видел птиц;
Я, чей пьяный от воды остов
Не спасли бы Мониторы и парусники Ганз;^[7]

Свободный, дымящийся, скрытый фиолетовыми туманами,
Я, дырявивший алеющее небо, будто стену,
75 Тот, что несёт (отличное варенье для лучших поэтов)
Лишайники солнца и коросту небесной лазури;

Бежавший, замаранный электрическими Лунами — малютками,
Безумная доска с эскортом чёрных морских коньков,
Когда июль крушил ударами дубин
80 Ультрамариновые небеса в пылающих воронках;^[8]

Я, дрожавший, чувствуя, как стонут лье за пятьдесят
В течке Бегемоты и вязкие Мальстримы —
— Вечный искатель голубого покоя —
Я жалею о Европе, её древних причалах!

85 Я увидел звёздные архипелаги! и острова,
Чьи неистовые небеса открыты плывущему:
— В эти ли бездонные ночи ты спишь или бежишь,
Миллионом золотых птиц, грядущая Сила?^[9]

Но, право же, я плакал слишком много! Удручают эти Зори.
90 Ужасна каждая луна и каждое солнце горько;
Острая любовь вдула в меня опьяняющее оцепенение.
О, пусть взорвётся мой киль! О, выйти бы в море!^[10]

Если мне нужна какая-нибудь вода Европы — то это лужа,
Чёрная и холодная, в которой, в благоуханные сумерки,
95 Ребёнок, полон грусти, на корточках пускает
Кораблик, хрупкий, как майская бабочка.

Я не могу более, окунувшийся в томление ваше, о [острые как лезвие] волны,
Идти в кильватере перевозчиков хлопка,
Или пересекаться с гордыми флагами и огнями,
100 Или плыть под ужасным оком плавучих доков!

—————

↑ В передаче Витковского:

…Я побежал! И отчалившие Полуострова
Не выдержали все более торжествующих сумятиц.

Чтобы быть уж совсем точным, то Полуострова тут не «отчалившие», а «отчленившиеся» — тоже морской термин, в противоположность «причленившимся». — У входа в лабиринт (Витковский).
↑ В передаче Витковского:

Буря благословила мои морские пробуждения,
Более лёгкий, чем пробка, я танцевал на волнах,
Которые можно назвать вечными возчиками жертв,
Десять ночей, не сожалея о глупом глазе фонарей.

(В конце — скорее даже «портовых огней», хотя реминисценция из Дьеркса несомненна). Десять суток у Рембо названы десятью ночами резонно: днем портовые огни не горят. И цифра «десять» названа не просто так: в «Кладбище у моря» Поля Валери двадцать четыре строфы по шесть строк (солярная символика), в «Пьяном корабле» — сто строк и т. д. Набоков, Лившиц, Успенский, Антокольский, Мартынов, Самойлов поняли это — и сохранили цифру. Иные переводчики числительное опустили. Тхоржевский сделал из десяти… двенадцать. Давид Бродский, развивая принцип свободного обращения с оригиналом, решил вопрос «сплеча» — и ввел параллель с Данте. — У входа в лабиринт (Витковский).
↑ «В переводе Гилярова [Алексей Никитович Гиляров (1855—1938) профессор Киевского университета, работал на кафедре истории философии, был академиком Украинской Академии наук (1922)]:

знаю небеса, разверзающиеся молниями, и смерчи,
и буруны, и течения, я знаю вечера,
зарю, такую же возбужденную, как стая голубей,
и я видел иногда то, что человеку казалось, будто он видел...»
↑ Подстрочный перевод Витковского:

Я видел низкое солнце, запятнанное мистическими ужасами,
Освещающее долгими фиолетовыми сгущениями
Подобные актерам древней трагедии
Волны, катящие вдаль свою дрожь лопастей!

— У входа в лабиринт (Витковский).
↑ В переводе Гилярова:

«Я мечтал о зелёной ночи с ослепительными снегами,
о поцелуях, медленно восходящих к глазам морей;
о круговращении неслыханных соков
и желтом и голубом пробуждении певучих фосфоров.»
↑ В переводе Гилярова:

Я следил целые месяцы, как, словно истерический
коровник, прибой идет на приступ скал,
и я не думал о том, что светлые стопы Марий
могут наложить узду на напористые океаны...»
↑ В передаче Витковского:

…Мой пьяный от воды остов
Не выудили бы мониторы и парусники Ганзы.

«Не выудили бы» — если читать через Дьеркса — значит «не взяли бы на буксир». А что за «мониторы и парусники»? В словаре читаем: «Монитор — класс бронированных низкобортных кораблей с малой осадкой, предназначенный для нанесения артиллерийских ударов по береговым объектам по береговым объектам противника и боевых действий в прибрежных районах, на реках и озерах. Его название происходит от названия первого корабля такого типа, построенного в 1862 г. «Монитор». А «парусники Ганзы»? Для начала — «Гaнза» (с ударением на первом слоге) — торгово-политический союз (главным образом германских). С середины XV века начался упадок Ганзы. Последний её съезд состоялся в 1669 году». Короче говоря, всей сложности понимания текста у Рембо: «Ни старинный парусник не возьмет меня на буксир, ни современный монитор». — У входа в лабиринт (Витковский).
↑ В передаче Витковского:

Здесь придется нарушить общий принцип нашего обзора и процитировать первые две строки в оригинале, иначе читатель может усомниться в нашей добросовестности:

Qui courais, tache de lunules electriques,
Planche folle, escorte des hippocampes noirs…

Означает это в очень буквальном переводе следующее:

Который бежал, испятнанный электрическими луна-рыбами,
Сумасшедшая доска, эскортируемая черными морскими коньками.

Hippocampe — по словарю означает именно мелкую рыбку, морского конька. Скажем, в переводе В. Набокова это место прочитано так: «Я, дикою доской в трескучих пятнах ярких / Бежавший средь морских изогнутых коньков…». — У входа в лабиринт (Витковский).
↑ В переводе Гилярова:

Я видел звёздные архипелаги и острова,
которых безумные небеса открыты для пловца:
не в этих ли бездонных ночах ты спишь и не туда ли себя изгоняешь,
миллион золотых птиц, о будущая бодрость?
↑ В переводе Гилярова:

Но, поистине, я слишком много плакал. Зори раздирают душу,
всякая луна жестока, и всякое солнце горько.
Острая любовь меня вспучила упоительными оцепенениями.
О, пусть разлетится мой киль. О, пусть я пойду в море!.."

Arthur Rimbaud — Poésies

Le Bateau ivre 1871 Пьяный корабль — Le Bateau ivre 1871

Пьяный корабль — перевод Владимира Эльснера, опубл. 1909
Пьяное судно — перевод Сергея Боброва, 1910
Пьяный корабль — перевод Бенедикта Лившица , между 1927 и 1935 г. опубл. 1935
Пьяный корабль — перевод Владимира Набокова, опубл. 1928
Пьяный корабль — перевод Давида Бродского, опубл. 1929
Пьяный корабль — перевод Павла Антокольского, после 1945
Пьяный корабль — перевод Леонида Мартынова, опубл. 1974
Пьяный корабль — перевод Михаила Кудинова, опубл. 1982
Пьяный корабль — перевод Давида Самойлова, опубл. 1984
Пьяный корабль — перевод Евгения Витковского, опубл. 1986
Пьяный корабль — перевод Александра Голембы, опубл. 1998

[1] В передаче Витковского:

…Я побежал! И отчалившие Полуострова
Не выдержали все более торжествующих сумятиц.

Чтобы быть уж совсем точным, то Полуострова тут не «отчалившие», а «отчленившиеся» — тоже морской термин, в противоположность «причленившимся». — У входа в лабиринт (Витковский).

[2] В передаче Витковского:

Буря благословила мои морские пробуждения,
Более лёгкий, чем пробка, я танцевал на волнах,
Которые можно назвать вечными возчиками жертв,
Десять ночей, не сожалея о глупом глазе фонарей.

(В конце — скорее даже «портовых огней», хотя реминисценция из Дьеркса несомненна). Десять суток у Рембо названы десятью ночами резонно: днем портовые огни не горят. И цифра «десять» названа не просто так: в «Кладбище у моря» Поля Валери двадцать четыре строфы по шесть строк (солярная символика), в «Пьяном корабле» — сто строк и т. д. Набоков, Лившиц, Успенский, Антокольский, Мартынов, Самойлов поняли это — и сохранили цифру. Иные переводчики числительное опустили. Тхоржевский сделал из десяти… двенадцать. Давид Бродский, развивая принцип свободного обращения с оригиналом, решил вопрос «сплеча» — и ввел параллель с Данте. — У входа в лабиринт (Витковский).

[3] «В переводе Гилярова [Алексей Никитович Гиляров (1855—1938) профессор Киевского университета, работал на кафедре истории философии, был академиком Украинской Академии наук (1922)]:

знаю небеса, разверзающиеся молниями, и смерчи,
и буруны, и течения, я знаю вечера,
зарю, такую же возбужденную, как стая голубей,
и я видел иногда то, что человеку казалось, будто он видел...»

[4] Подстрочный перевод Витковского:

Я видел низкое солнце, запятнанное мистическими ужасами,
Освещающее долгими фиолетовыми сгущениями
Подобные актерам древней трагедии
Волны, катящие вдаль свою дрожь лопастей!

— У входа в лабиринт (Витковский).

[5] В переводе Гилярова:

«Я мечтал о зелёной ночи с ослепительными снегами,
о поцелуях, медленно восходящих к глазам морей;
о круговращении неслыханных соков
и желтом и голубом пробуждении певучих фосфоров.»

[6] В переводе Гилярова:

Я следил целые месяцы, как, словно истерический
коровник, прибой идет на приступ скал,
и я не думал о том, что светлые стопы Марий
могут наложить узду на напористые океаны...»

[7] В передаче Витковского:

…Мой пьяный от воды остов
Не выудили бы мониторы и парусники Ганзы.

«Не выудили бы» — если читать через Дьеркса — значит «не взяли бы на буксир». А что за «мониторы и парусники»? В словаре читаем: «Монитор — класс бронированных низкобортных кораблей с малой осадкой, предназначенный для нанесения артиллерийских ударов по береговым объектам по береговым объектам противника и боевых действий в прибрежных районах, на реках и озерах. Его название происходит от названия первого корабля такого типа, построенного в 1862 г. «Монитор». А «парусники Ганзы»? Для начала — «Гaнза» (с ударением на первом слоге) — торгово-политический союз (главным образом германских). С середины XV века начался упадок Ганзы. Последний её съезд состоялся в 1669 году». Короче говоря, всей сложности понимания текста у Рембо: «Ни старинный парусник не возьмет меня на буксир, ни современный монитор». — У входа в лабиринт (Витковский).

[8] В передаче Витковского:

Здесь придется нарушить общий принцип нашего обзора и процитировать первые две строки в оригинале, иначе читатель может усомниться в нашей добросовестности:

Qui courais, tache de lunules electriques,
Planche folle, escorte des hippocampes noirs…

Означает это в очень буквальном переводе следующее:

Который бежал, испятнанный электрическими луна-рыбами,
Сумасшедшая доска, эскортируемая черными морскими коньками.

Hippocampe — по словарю означает именно мелкую рыбку, морского конька. Скажем, в переводе В. Набокова это место прочитано так: «Я, дикою доской в трескучих пятнах ярких / Бежавший средь морских изогнутых коньков…». — У входа в лабиринт (Витковский).

[9] В переводе Гилярова:

Я видел звёздные архипелаги и острова,
которых безумные небеса открыты для пловца:
не в этих ли бездонных ночах ты спишь и не туда ли себя изгоняешь,
миллион золотых птиц, о будущая бодрость?

[10] В переводе Гилярова:

Но, поистине, я слишком много плакал. Зори раздирают душу,
всякая луна жестока, и всякое солнце горько.
Острая любовь меня вспучила упоительными оцепенениями.
О, пусть разлетится мой киль. О, пусть я пойду в море!.."

[1]

[2]

[3]

[4]

[5]

[6]

[7]

[8]

[9]

[10]

User:Dmitrismirnov/Sandbox5

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

Navigation menu

Search